Сайт "Свободная Пресса"

Украинский газотранспортный монополист «Нафтогаз Украины» опубликовал официальный пресс-релиз о подписании с компанией RWE Supply & Trading (ФРГ) контракта на поставку крупных объемов «голубого топлива» на Украину. Ранее Киев сообщал о том, что такие переговоры ведутся с Румынией, Турцией и Германией. Цель операции - снизить зависимость от контрактов с Россией и значительно сбить цену экспортного топлива. В пресс-релизе на сайте крупнейшей государственной компании Украины подчеркивается, что подписанное соглашение не содержит санкций за непоставку газа, то есть он не обязательно будет покупаться. Также в договоренности отсутствуют существенные пункты о сроках и объемах поставок.



Два месяца назад председатель правления «Нафтогаза Украины» Евгений Бакулин сообщил, что Киев хочет покупать из альтернативных Москве источников до 10 миллиардов кубометров газа в год, примерно 30% объема импортируемого природного газа.



У экспертов экономическая сторона этого соглашения вызывает ряд фундаментальных вопросов: как по цене покупки (она не может быть целесообразной), по возможности длительной работы украинских газопроводов в реверсном режиме, так и по назначению дополнительных крупных объемов газа, ведь по действующему соглашению от 2009 года Украина обязана выкупать у «Газпрома» ежегодно значительные объемы топлива – иначе ее ждут крупные штрафы. В этом году, напомним, «Нафтогаз Украины» должен выкупить 33 миллиарда кубометров природного газа.



Эта экономическая несуразица и заставляет предполагать, что за новым соглашением стоит какая-то другая цель, отличная от заявленной.



- Эту новость надо воспринимать исключительно в контексте острого желания правительства Украины как можно скорее выйти из невыгодных контрактов, подписанных бывшим премьер-министром Юлией Тимошенко, - считает заместитель генерального директора Института международной интеграции Олег Бондаренко ( Киев). - По сравнению с соседями Украина покупает газ вдвое дороже, переплачивая ежегодно миллиарды долларов.



«СП»: - Таких соседей только одна страна – Беларусь. Минск отдал под контроль российской стороны всю свою газотранспортную систему. Конечно, такие жесты должны учитываться, в том числе в денежном выражении.



- Украина и Россия также имеют многовековые особые отношения.



«СП»: - Только на уровне деклараций. Реальных шагов по интеграции и совмещению курсов в той же экономике очень мало.



- Но мы вправе сами определять свой курс.



«СП»: - Так же и Россия вправе просить за свой товар среднерыночную цену.



- В этом экономическом контексте и надо воспринимать жест «Нафтогаза Украины»: его конечная цель – шантаж Москвы. Достаточно вспомнить череду недавних заявлений Киева о том, что готовятся соглашения на покупку газа у Норвегии, затем Ашхабада. Причем¸ совершенно непонятно, как его оттуда доставлять. Непонятно, с экономической точкой зрения, зачем вообще нужно его там покупать.



«СП»: - В этом списке на днях фигурировал еще и Катар. Вообще не имеющий транспортных маршрутов до Европы. Каковы перспективы этого шантажа?



- Перспективы совершенно никакие. Очевидно, что России ни тепло, ни холодно от таких жестов. Жаль, что в Киеве это совершенно не хотят понимать. Это непонимание всем обходится довольно дорого, может, Украине в первую очередь.



«СП»: - Можно ли говорить, что маневры Киева связаны с тем, что Москва довольно агрессивно ставит вопрос об интеграции в рамках Единого Экономического пространства, о передаче контроля над своей газотранспортной системой «Газпрому»? Каковы перспективы российской экспансии?



- К сожалению, эта агрессия во многом оправданна. Я хочу сказать, у нее есть объективные причины, учитывая неопределенность позиции властей Украины в некоторых очень важных вопросах. Так или иначе, мы друг от друга никуда деться не можем. И Россия вправе ожидать определенности в правилах игры. Что касается перспектив – вопрос слишком тонкий, чтобы делать прогнозы. Совместная работа, конечно, выгодна, но насколько глубоко эта интеграция будет реализована?



Аналитик по нефти и газу «Райффайзен Банк» Андрей Полищук также считает, что соглашение с немцами – лишь небольшой эпизод «газовой войны» Киева и Москвы, вредящей интересам обеих стран.



«СП»: - Андрей, могут ли, на ваш взгляд, реально идти поставки газа из Германии на Украину?



- Украина и Германия фактически покупают газ у России по одной цене. При транспортировке из ФРГ к ней добавится еще 20% наценки за транспортные расходы плюс торговая наценка. Дешевле немцам торговать – себе в убыток. А Украина никогда в жизни не купит газ по такой цене. Это напоминает давний эпизод, когда Белоруссия объявила о покупке нефти у Венесуэлы, чтобы сбить цену на российскую нефть. Была пара микроскопических пробных поставок через территорию Украины, совершенно невыгодных покупателю по цене в демонстрационных целях. И на этом – все! Пар вышел… В нынешнем проекте покупки газа у Германии все обстоит точно так же.



«СП»: - А в реверсном режиме перекачивать газ не удастся?



- В таких объемах, по 10 миллиардов кубометров в год – нет. Для этого надо провести масштабную реконструкцию, а это сроки и очень большие деньги.



«СП»: - Чего хочет Киев?



- Сбить цену минимум вдвое. Но независимо от судьбы Юлии Тимошенко, которая находится в заключении, как официально заявляется, из-за заключенных ею в 2009 году газовых контрактов с Россией, эти контракты сохраняют юридическую силу. И разорвать их в одностороннем отношении невозможно. Во всяком случае, Россия сможет требовать значительные суммы через международные суды.



«СП»: - Да, но на днях руководители банковской ассоциации Украины заявили, что уже через несколько недель финансовые показатели этой страны будут хуже, чем у Греции. Что можно стребовать с банкрота?



- Да, Украина фактически банкрот. Расшить свои проблемы она могла бы, согласившись либо на предложение России по вступлению в ЕЭП, – во что я практически не верю, либо позволить «Газпрому» получить контроль над газотранспортной и распределительной системой Украины, дать ему выход на конечного потребителя. Последний вариант более вероятен.



«СП»: - Таким образом, российский монополист создаст полностью вертикально интегрированный холдинг на Украине, полностью замкнув на себя ее ТЭК? Ведь промышленность Украины в основном завязана на газ.



- Фактически речь идет об этом. Только надо, чтобы это было проведено законодательно, иначе «Газпром» смогут выкинуть оттуда через год, проведя национализацию или что-то в этом роде. Да просто заставят держать тарифы на очень низком уровне – и торгуй «Газпром» себе в убыток, за свой счет обеспечивай топливом украинских потребителей. Чтобы этого не было, нужна мощная юридическая работа. Тогда можно будет рассчитывать на этот вариант всерьез. Если что – взыскивать через международный суд.



«СП»: - С одной стороны - что взыскать с банкрота? С другой - куда деваться Киеву? Ведь они традиционно работали на противопоставлении Евроинтеграции и интеграции с Россией.



- Ну, это очень старая песня.



«СП»: - Да, только раньше ее пели в мажорных тонах, а теперь только за последние дни, Меркель назвала Украину диктатурой, европейские страны и институты намерены ее бойкотировать почти во всем линиям, включая футбол. Да еще ее премьер-министру Азарову только что твердо сказали, чтобы не приезжал на саммит Евросоюза в Брюссель – украинское присутствие там вообще без надобности. То есть Евросоюз взял Киев в оборот очень жестко. Единственный путь – традиционная интеграция с Москвой.



- У Киева остается старый испытанный вариант – попросту отбирать опять газ из трубы на Европу. Евросоюз устроит нам бучу за срыв поставок. Сегодня через территорию Украины на Запад идет до 100 миллиардов кубометров природного газа ежегодно, Северный поток всего объема не возместит. Поэтому наша зависимость взаимная.



«СП»: - С пуском обходных путей зависимость России гораздо слабее.



- Конечно, в этой ситуации властям Украины придется занимать какую-то определенную позицию и четко соглашаться на какие-то серьезные долгосрочные проекты. Я думаю, что за нынешней эскалацией шантажа со стороны Киева, появлением новых, почти ежедневных, информповодов, стоит именно неотвратимый факт скорого признания банкротом. 

Национальные особенности аналитической работы спецслужб

Сайт "Свободная пресса"

Все знают о зловещих подвалах Лубянки. Но в жизни КГБ были и менее жуткие страницы. Во времена развитого социализма комитет, в основном, занимался аналитической работой – предлагал варианты решения разного рода проблем «коллективному мозгу» страны, ЦК КПСС. Зачастую эпизоды этой работы были анекдотическими. Байки о работе КГБ при Брежневе, Горбачеве и Ельцине рассказал генерал-майор ФСБ запаса Александр Михайлов, в ходе лекции в Высшей школе социальных и экономических наук. «Свободная пресса» публикует наиболее интересные фрагменты его выступления.





КГБ и Чернобыль





– Я пришел в органы госбезопасности в 1970-е годы. КГБ был создан в 1954 году для защиты не только государства от подрывных акций зарубежных спецслужб, но и для того, чтобы каким-то образом контролировать ситуацию в стране, анализировать взгляды и настроения в обществе. На основе этого анализа мы формировали информационные потоки для органов власти и управления.





По сути, КГБ был исключительно информационной структурой, которая собирала информацию и докладывала «в инстанции» – в ЦК КПСС или Московский горком партии (МГК). Мы так и говорили – «в инстанции докладывать». Основная задача, которую ставил перед собой КГБ и его председатель Юрий Владимирович Андропов – не только не допустить негативные процессы, но и снижать напряжение в обществе.





Например, было такое понятие – «очаги социального возбуждения». Скажем, человеку не заплатили зарплату, заводу не перечислили деньги. И – сразу выстраивается негативное отношение к власти, к курсу партии. Возможно, курс был не всегда правильным. Но перед нами стояла задача защиты этого курса, и – главное – его корректировка при необходимости.





Корректировать – значило предлагать, как ситуацию исправить. Этим, кстати, отличается КГБ прошлых лет от современных спецслужб. Всегда наши записки, которые мы писали в инстанции, заканчивались фразой: «Исходя из изложенного, полагали бы…» Записка уходила в ЦК, МГК КПСС, в партийные органы. Там документ направлялся в соответствующий отдел, который должен был вынести вердикт: согласиться с мнением КГБ, или не согласиться.





Вы спросите: как можно было не согласиться с мнением КГБ?! Можно, иерархия власти была грамотно выстроена. Люди, которые анализировали наши документы, могли не согласиться с нашим мнением, потому что – и объясняли свою позицию.





Надо сказать, когда с нашим мнением не соглашались, очень часто – но значительно реже, чем сегодня – в дело вмешивались корпоративные интересы. Высший разум в виде ЦК подавлял эти интересы. Но иногда корпорации побеждали в споре, и это приводило к тяжелейшим последствиям.





В середине 1980-х мои коллеги, работающие над обеспечением безопасности стратегических объектов на Украине, написали более 40 записок в ЦК КПСС о недопустимости использования ядерного реактора Чернобыльской АЭС для лабораторных целей. Естественно, нам было сложно состязаться в риторике с учеными, физиками-ядерщиками. От наших записок отмахнулись: мол, чего они в этом понимают?! Так продолжалось до 1 мая 1985 года. Чем закончилось – дело известное: во время проведения лабораторных испытаний была снята автоматическая защита, и рвануло так, что некоторые области Украины до сих пор сильно заражены радиаций.





Надо сказать, основная задача информационного обеспечения, конечно, была связана с глобальными проблемами по защите стратегических объектов. Но самой интересной была работа, связанная со сканированием общественного мнения. В СССР этому придавалось очень большое значение. Без такого сканирования принимать государственные решения практически невозможно.





«Душитель свободы»





Открою секрет: я всю жизнь работал с творческой интеллигенцией. Так вот, основная задача сканирования общественных процессов среди творческой интеллигенции заключалась в том, чтобы способствовать развитию – как у нас говорили – советской литературы и искусства.





Кстати, цензура, которая существовала за рамками КГБ, давала возможность реализовываться очень многим. Если мы сравним литературу 1960-1980-х годов с нынешней, то увидим, что ее художественный уровень тогда был выше, чем сейчас. Сегодня можно писать все. А чтобы, например, Юрий Валентинович Трифонов мог напечатать «Старик», нужно было думать: как описать революционное движение, сказать все, но при этом не нарушить корпоративной этики внутри нашего государства.





В те годы в обществе шли сложные процессы. После XX съезда, когда пошла «оттепель», политические решения по разоблачению культа личности Сталина, литература имела очень мощный толчок вперед. Многие произведения просто вытащили из стола и издали. Наверное, если бы в тот период не менялась позиция политического руководства страны по многим историческим аспектам, жизнь сейчас была бы несколько иная. Но вышло как вышло...





В начале 1970-х обозначилась новая проблема: творческие вузы выпустили избыточное количество деятелей культуры. Молодые люди заканчивали ВГИК, ГИТИС, Щукинское театральное училище – и фактически оказывались на улице. Существовало энное количество театров, в них энное количество рабочих мест – намного меньше, чем прибывало свежеиспеченных актеров. В результате, мы наплодили множество молодых творческих кадров в состоянии бомжей.





Мы написали по этой ситуации записку в ЦК КПСС. В ней, к слову, фигурировал такой пример: когда молодой актер шел в гости, ему иногда было нечего надеть, и он брал костюм в костюмерной. Потом эта записка была реализована в постановлении ЦК «О работе с творческой молодежью». Благодаря этому постановлению была расширена сеть театров, и улучшено материальное положение актеров. Это было важно. Такие вопросы не имели отношения к безопасности, но имели прямое отношение к напряженности в обществе.





В 1974-м прошла так называемая Бульдозерная выставка. Это была публичная акция неофициального искусства в СССР. Московские художники-авангардисты собрались на окраине столицы, в Беляево, и выставили на отрытом воздухе свои картины. В разгар действа появились труженики завода имени Лихачева в брезентовых рубашках, которым именно на этом пустыре требовалось проводить субботник. Картины покидали в грузовики, выставку разогнали.





Вышел крупный скандал. Запад раздул его до невероятных размеров. О готовящейся выставке КГБ знало заранее. Но только после скандала ЦК обратил внимание на нашу записку, которую мы писали загодя – о необходимости создания условий для работы молодым художникам. Именно тогда при группкоме художников-графиков была создана секция живописи, которой предоставили выставочную площадку в доме на Большой Грузинской, в котором жил Высоцкий. В этом зале художники могли выставлять работы совершенно спокойно.





Надо сказать, до тех пор, пока выставки были локальными и запретными, интерес к ним был колоссальным. О них рассказывали западные журналисты и телевизионщики. Но как только выставки легализовали, интерес пропал сразу. При этом от протестного движения в искусстве отпало огромное количество людей, которые не имели никакого отношения к живописи и скульптуре, но хотели самовыразиться.





Горбачев и Эйзенштейн





До прихода к власти Михаила Горбачева в КГБ тщательно соблюдали принцип: если тебе есть что сказать – не занимайся риторикой, а скажи, что надо сделать. Но с началом перестройки и гласности в политическом руководстве перестали слушать. Наши возражения никто даже не рассматривал. Какое-то время мы писали записки с вариантами решения ситуаций, как в никуда, а потом перестали. Начали писать: «в порядке информирования сообщаем… с уважением…»





Тогда был в ходу термин: собрать реагаж. То есть, узнать реакцию всех категорий общества на какое-нибудь только что вышедшее постановление партии и правительства.





Партия, естественно, ждала всеобщего одобрения своих инициатив. Поэтому мы писали примерно следующее: «ничего, что мясо подорожало, зато комбинацию из ацетатного шелка можно купить на 10% дешевле…», «ничего, что хлеб подорожал, зато ковры подешевели на 5%...» То есть, благосостояние растет. Писали от балды: «слесарь завода имени Лихачева с воодушевлением воспринял постановление по такому-то вопросу, он с интересом прочел материалы XXVI съезда КПСС, особенно ему понравилось…»





Эти отчеты нужно было сдать к 11 часам утра. И вот у нас по утрам сидел «союз писателей»: каждый сотрудник приходил на работу, раскладывал газету «Правда», подчеркивал нужное карандашом – и писал все, что нужно.





Но иногда информацию пытались собрать по-честному. Помню, в подчинении у меня – руководителя оперативного отдела – был Сережа Чернов. Он обслуживал киностудию «Мосфильм». И вот он звонит своему знакомому актеру в 9 утра, потому что ровно в 11 утра сводный отчет уходит в горбачевский ЦК КПСС.





Актер, естественно, после вчерашнего. Слышен его сонный, пьяный голос: «Але?» «Привет, не узнаешь?» «Нет, это кто?» «Сергей Михайлович». «Сергей Михайлович… Сергей Михайлович… ЭЙЗЕНШТЕЙН!!?»





Ну, какая тут реакция? Актер все одобрил, конечно. Он только что снялся в фильме «Воры в законе» режиссера Юрия Кары. Его имя придало отчету необходимый вес.





Как Ельцин стал великим скульптором





И тут в московский горком пришел Борис Николаевич Ельцин. Он сказал: «Ребята, давайте мне правду, я сам в троллейбусе ездил…» Напомню, была такая история – Ельцин один раз прокатился по Москве на троллейбусе. «Я все вижу, с народом общаюсь…»





И опера кинулись писать правду. Причем, правда получалась у них исключительно матом: «Слесарь завода сказал, что я эту власть …» Начальство возмущалось: тут ни одного цензурного слова! Опера пожимали плечами: нам сказали правду писать, матом они и говорят…





Ельцин, став первым секретарем Московского горкома, сразу почувствовал, что за его спиной никого нет. Его партнеры по Политбюро не воспринимали ельцинские новации. И он понял, что опереться можно только на одну структуру – Московское управление КГБ.





Начальником управления тогда был очень толковый человек, Николай Ефимович Челноков. Он искренне болел за дело и поставил перед нами задачу: на систематической основе подготовить обзоры по ключевым проблемам творческой, научно-технической интеллигенции, студентов. И везде в этих отчетах мы снова писали: «исходя из изложенного, полагали бы…» Эти отчеты предназначались Ельцину.





Ельцин ставил различные аналитические задачи. Его интересовали настроения рабочих коллективов, реформирование милиции – широкий круг вопросов. Над этими документами работали серьезно: составлялся перечень задач, список документов, которые нужно собрать по теме, опера встречались со своими источниками – людьми, которые знали реальную обстановку (причем, с дураками КГБ не работал). В результате документ, который уходил в Московский горком партии, далеко выходил за отведенные по нормативу полторы-две страницы текста.





К слову, эти ограничения в остальных случаях жестко выдерживались. В горком партии нельзя было писать отчет больше полутора-двух страниц, а годовой отчет КГБ СССР в ЦК КПСС не должен был превышать 25 страниц.





Но Борис Николаевич требовал, чтобы документ верно отражал суть, а объем его мог быть практически любым. Тогда была интересная история. На Поклонной горе начали строить Парк Победы. Леонид Брежнев, Виктор Гришин (бывший партийный руководитель Москвы) и Петр Демичев (министр культуры СССР) подписали и утвердили проект основного монумента. На Поклонной должна была стоять стела, а на ней – солдат в шинели с красным знаменем.





В те годы, как и сейчас, все боролись за госзаказ. Скульптор практически изготовил монумент, но к власти пришел Ельцин, и борьба обострилась. Началось с того, что на съезде писателей выступил поэт Андрей Вознесенский. Его речь была бурной и критической. Он сказал, что монумент на Поклонной не отражает подвиг советского народа в Великой Отечественной войне. «Тем более, – прибавил Вознесенский, – как архитектор могу сказать: знамя из красного гранита на фоне неба будет казаться черным, и поэтому над Москвой будет развеваться фашистское знамя»...





Борис Николаевич это записал. Но советоваться ему было не с кем, потому он дал поручение Московскому управлению КГБ: подготовить документ, с помощью которого можно определить, как поступить в этой ситуации.





Среди консультантов Комитета было вполне достаточно архитекторов. Поэтому итоговый документ вышел на 42 страницах – кстати сказать, совершенно секретных. Там было написано, что в архитектурно-художественной среде существуют группировки, каждая из которых борется за приоритет собственных позиций. Потом рассматривались позиции всех перечисленных группировок, и предлагалось решение проблемы. Мы предлагали провести конкурс на место памятника (тогда спорили, где конкретно была Поклонная гора) и разработать его концепцию (в каком объеме он должен отражать вклад тыла, фронта, в каком объеме отражать танкистов, артиллеристов, полководцев, должно ли быть партизанское движение).





Секретным в этом документе было только одно – что Борис Ельцин получил его в КГБ. В итоге, Ельцин выступил на съезде художников РСФСР, и весь этот документ изложил от себя. После выступления зал встал, и разразился продолжительными аплодисментами.





Ельцин, кстати, первым стал требовать первоисточники, на основе которых делались выводы. И это было правильным шагом. Когда речь заходит о первоисточниках, мне вспоминается одна трагикомическая история. Театр Сатиры готовил к постановке пьесу Николая Эрдмана «Самоубийца». Был прогон, на который пришло много народу – представители культуры, партийных и советских органов. Все они с умным видом сидели в зале. Ну, и от КГБ был сотрудник в приемной комиссии – чтобы не было откровенной клеветы.





Накануне сотрудник перебрал, и перебрал крепко. А когда он пришел в театр – прогон был днем – буфет был еще закрыт, пива не было. Потому, когда он смотрел на сцену, ничего, коме антисоветского, ему в голову не лезло. Вернувшись на службу, он написал короткую записку: спектакль носит антисоветский характер, в извращенной форме показывает советского человека. Напомню, речь о классической пьесе Эрдмана – сейчас она идет везде. Иногда с бодуна человек пишет очень хорошо. Так было в этом случае – записка начальнику очень понравилась. Он, в свою очередь, написал записку первому секретарю МГК Гришину: направляем заключение нашего специалиста. Понимаете? Невыпитая бутылка пива решила судьбу спектакля – он был закрыт.





Гении от аналитики





Сегодня, я считаю, мы утратили подход к аналитической работе, к источникам информации. Мы базируем свои умозаключения и на информации из Интернета. Между тем, нормальный аналитик никогда в интернет не полезет – там огромное количество «сливов». В настоящей аналитической работе должна использоваться только информация из первых уст.





У нас сегодня 90% якобы аналитических советов носят концептуальный характер а-ля Манилов: а не построить ли нам… На деле, это волюнтаристские фантазии. Настоящий аналитик никогда не сделает выводов, которые невозможно применить на практике. Но аналитиков много не бывает. Я, например, за всю службу встречал всего двух гениальных аналитиков.





Когда я служил оперуполномоченным, у нас был Петя Глухов… не любитель выпить, а просто человек творческий. Написание отчета было для него ритуалом. Петя садился за большую пишущую машинку «Эрику» с большой кареткой, и первое, что делал – с любовью менял ленту. Потом он машинку протирал. Потом вставлял белый лист бумаги, закуривал сигарету… И за час делал аналитический документ – без единой поправки. Когда он отдавал этот документ руководителям, наше начальство, которые обычно хваталось править первую строку, не дочитав до второй, смотрело на Петин отчет, как на Евангелие от Бога.





А вторым гениальным аналитиком был замдиректора ФСБ Олег Михайлович Особенков. Он работал в разведке, но при этом закончил Литературный институт. По нормативам, в определенный день мы должны были готовить записки по определенным направлениям – докладывать о ситуации по ним в реальном масштабе времени. Но вы понимаете: есть ситуации, которые не развиваются в динамике. Например, началась чеченская война, войска стали друг против друга – и ничего не происходит. А по этому направлению каждый день нужно что-то докладывать.





Олег Михайлович – статс-секретарь ФСБ – подписывал эти записки. Каждый раз он спрашивал: ну что, мужики, будем делать? Давайте-ка вот это и это напишем. Помню, возник скандал с продажей Россией оружия Азербайджану в период карабахского конфликта. Покойный Лев Рохлин выступил с трибуны Государственной Думы и заявил, что мы продаем оружие.





Возник вопрос: что делать? Оружие-то мы действительно продаем. Гениальный аналитик Особенков подумал и сказал: мы после развала СССР подписали договор о фланговых ограничениях, давайте посмотрим, не подпадает ли проданное оружие под этот договор? Напомню в двух словах: когда Советский Союз распался, оказалось, что на одном фланге – танковые дивизии, а на другом – жалкий саперный полк. Тогда, в рамках фланговых ограничений, бывшие республики СССР договорились так перестроить (докупить) вооружения, чтобы восстановить общий оборонный потенциал.





Мы подняли договор – и точно. Оказалось, что мы, сами того не подозревая, продаем Азербайджану равно такое количество танков, какое и должны были продать по «фланговому» договору. Мы написали заключение – и закрыли тему. И у Особенкова всегда было так – в десятку.





Сталин в лабиринте





Почему получилось, что сейчас нет аналитиков? Информации бывает мало, и из малой информации еще можно что-то сделать, можно что-то добирать. Но когда информации много, ты вынужден отсекать ненужное, не всегда понимая, что отсекаешь.





Приведу пример, чтобы был понятен масштаб этой проблемы. Я как-то встречался с Леонидом Федоровичем Райхманом, человеком интересной судьбы. Он был замначальника контрразведки СССР, и его арестовали в 1950-м году. В то время раскручивалось ленинградское дело и дело врачей. Райхман написал записку Сталину о том, что необходимо арестовать перечень персон. А внизу подписал: генерал-лейтенант Райхман.





Сталин написал резолюцию: «Арестовать всех». И арестовали действительно всех, в том числе – самого Райхмана. Год он отсидел в тюрьме без суда и следствия. В 1953 году, через пару дней после смерти Сталина, его вывезли из тюрьмы. Райхман думал, что его везут на расстрел – он не знал, что Сталин умер.





Генерала переодели в партикулярное платье, посадили в машину и повезли по Москве. На кинотеатре «Ударник» развевались флаги с черными лентами. «Что случилось?» «Сталин умер». Райхман рассказывал, что после этих слов он заплакал: «Если бы мне сказали, что меня расстреляют, но Сталин будет жить, я бы согласился…»





Райхмана привезли в кабинет Берии. «Вы нам, Леонид Федорович, нужны». «Есть». «Пройдите в соседний кабинет, переоденьтесь». Из кабинета Райхман вышел в своей генеральской форме, со всеми орденами, в должности начальника контрольной инспекции по проверке исполнения приказов министра внутренних дел СССР.





Райхман рассказывал мне, почему накануне войны Сталин не верил в нападение Германии. Сейчас принято считать, у Сталина было мало информации. На самом деле, информации, наоборот, было слишком много. Информации было столько, что поверить, что она реальная, было невозможно. Павел Фитин – начальник Главного разведуправления Красной армии – написал такую записку Сталину: «По данным разведки, война начнется 22 июня 1941 года. Вместе с тем, по нашему мнению, это является дезинформацией английской, а может быть, и немецкой разведок…»





Сегодня информации тоже очень много. Информация, которая не нужна, специально «сливается», чтобы исказить картину. Я сам учил сотрудников, когда работал пресс-секретарем ФСБ: журналистам нужно отдать всю информацию, которая не имеет отношения к секрету. Иначе они будут копать и раскроют лишнее.





Сегодня во всем мире проблема заключается в том, что люди разучились мыслить короткими и ясными категориями. Лев Толстой говорил, что все мысли, которые имеют серьезное развитие, по своей сути невероятно просты. Мы же сегодня, в условиях избытка информации, живем как в лабиринте: дорог много, а верную никак не найти…





Из досье «СП»





Александр Георгиевич Михайлов. Родился в 1950 году в Москве. Окончил факультет журналистики МГУ. С 1974 года работал в органах государственной безопасности, находился на оперативной работе, занимал руководящие должности в том числе в Пятом управлении КГБ СССР (политическая контрразведка). В 1994—1998 годах — руководитель Центра общественных связей Федеральной службы контрразведки, затем Федеральной службы безопасности РФ, в 1998—1999 — начальник Управления информации МВД РФ, с мая по октябрь 1999-го — руководитель Управления правительственной информации Аппарата Правительства РФ. 

О делах в партии и ситуации в стране с ухудшении болезни Ленина рассказывается в этом письме. Не позднее 10 июня 1922 года вождь оказывается изолированным в Горках людьми Дзержинского под предлогом необходимости покоя и лечения (а не Сталина, как об этом твердят историки). Об этом становится известно из письма Л.П. Серебрякова от 10 июня наркому социального обеспечения А.Н. Винокурову.

Моя справка:

Леонид Петрович Серебряков  (родился в Самаре, 1888-1937) работал секретарем ЦК ВКП(б), был подписантом "Заявления 46-ти" и одним из лидеров Левой оппозиции. Выслан в Семипалатинск, затем прощен, возвращен в Москву на работу начальником Центрального управления шоссейных дорог и автомобильного транспорта при СНК СССР, но расстрелян в 1937 году как участник параллельного троцкистского центра.

Был ярым сторонником Троцкого. Его дочь вспоминала, что к тому Серебряков " относился с удивительной, не только уважением, почтением, но и какой-то теплотой и любовью, чисто человеческой... для него Троцкий был огромным авторитетом."

Александр Николаевич Винокуров (родился в Екатеринославе, 1869 - 1944) Несмотря на медицинское образование (МГУ) работал председателем Верховного суда СССР с 1924 года по 1938. Умер от старости в войну.

1925 год. Лидеры "Левой оппозиции Лев Троцкий и Леонид Серебряков в автомобиле.

Загадочным образом письмо это оказалось в редакции «Таймс» и, разумеется, было опубликовано (2 августа 1922 г. в обратном переводе с английского берлинской белоэмигрантской газетой «Руль»):

«Возвращайтесь, как можно скорее. Дела пришли в такую путаницу, что необходимо будет напряжение каждого нерва для группы, чтобы восстановить ее старое положение. Левые настаивают на немедленном созыве партийного съезда, но если это будет сделано, мы будем банкротами и получим жалкое меньшинство. […] С Ильичем дело так плохо, что даже мы не можем добиться к нему доступа. Дзержинский и Смидович охраняют его как два бульдога от всех чужих и никого не допускают к нему, или даже во флигель, в котором он живет.

Я считаю эту тактику бессмысленной, так как она ведет только к распространению легенд и самых невероятных слухов.

Еще не совсем ясно, кто эти трое, которые должны составить директорию. ЦИК снял кандидатуру Рыкова. Правда, что Каменев сильно за него борется, но мы хорошо понимаем, что Рыков ему нужен только как ширма, как лояльная креатура. Что касается Сталина, то он решительно отказывается работать с Каменевым, поведения которого в Лондоне он еще до сих пор не забыл. В то же время среди нас закипают семейные ссоры, как раз в момент, когда они нам менее всего нужны. Более всего раздражает меня Радек, занявший таинственную позицию в одно и то же время по отношению к ЦИКу и к нам, в особенности в отношении Троцкого. Он и Склянский всегда вместе. Он вертится вокруг Лебедева, вообще конспирирует или может быть что-то подготовляет. Были слухи, что эти люди создают новое трио, с Троцким во главе, но я думаю, что это все клевета, так как в настоящее время никто не может выступать открыто, кроме Дзержинского, а хваленая популярность Троцкого просто миф.

В провинции что-то начинается. Во всяком случае Кремль ежедневно осаждается всякого рода делегациями и носителями петиций из отдаленнейших углов, и они являются не от имени советских учреждений, а от всякого рода кружков и групп, которые возникли независимо от контроля партийных органов. Многие из них самые настоящие русские крестьяне, отношение которых к правительству теперь совсем не так благоприятно, как оно было раньше. Чувствуется, что там в этих далеких их углах созрело новое настроение, и я вовсе не уверен, что оно в нашу пользу. Меня очень смущает мысль, что мы были слишком поглощены нашими действиями за границей и недавним нашим первым “министерским кризисом”, что мы потеряли контакт с крестьянским настроением и не будем в состоянии приноровить его в надлежащий момент к нашим целям. Я уже обращал на это внимание, но все наши глубоко поглощены собственными ссорами и соперничеством и не обращают внимания на мои слова, за единственным исключением Сталина, который, кажется, единственный человек, видящий вещи так, как они есть.

Мы среди острого экономического кризиса, Москва перегружена товарами. Никто их не покупает, и они циркулируют среди узкого кольца спекулянтов, которые в конце концов исчезают с горизонта. Спекулянтский элемент начинает теперь утекать из России за границу. Это симптом, не очень благоприятный, для новой экономической политики. Действительно, Ларин уже давно нас об этом предупреждал. С каждым днем положение становится все более запутанным. Я не знаю и не вижу, каков будет конец всей этой поразительной кутерьмы. Необходимы самые героические средства, чтобы дать событиям благоприятное направление. Именно поэтому я и пишу вам и прошу приехать в Москву как можно скорее. […]

С коммунистическим приветом.

Ваш Серебряков».